Ziua Mondială a Educației

Ziua mondială a educației, Sarichioi, 2018

Ziua Mondială a Educației

„Zorile” este o publicaţie lunară cu caracter informaţional şi cultural, care se adreseazã comunităţilor de ruşi lipoveni din România, populaţiei ruse din ţara noastră, diasporei ruse a staroverilor din lumea întreagã, dar şi tuturor celor care încearcã sã afle cine sunt ruşii lipoveni şi care este istoria lor.

www.zorile.ro detalii
Public Acquisition


Воспоминания отца Георгия Полиектовича ЕФИМОВА

«...Румыния мне ещё близка не только из-за того, что родители там родились, а потому что это очень яркие впечатления детства...»

 

В 1947 году советские активисты уговорили часть русских-липован, проживающих в Добрудже, вернуться на историческую родину. Россия всегда была живой мечтой в душе русских-липован, всегда притягивала и очаровывала, вопреки тому, что наши предки покидали свою страну не по доброй воли, и не от хорошей там жизни. Но русская кровь остаётся русской кровью, несмотря, где человек живёт. Итак, наши соотечественники вернулись на родину предков. Этот драматический эпизод в нашей истории был покрыт пеленой забвения или полузабвения долгие годы, но сейчас как-то возвращается в актуальность. Одна из семей, уехавших из Сарикёя в 1947 году, была семья Ефимовых.

Отец Георгий Полиектович Ефимов родился уже в Советском Союзе, но очень хорошо помнит, как в детстве мать постоянно вспоминала родное село, и постоянно по нём скучала: «Мама рассказывала – а вот по такой улочке, а туда завернёте, а вот так, туда пройдёте, а вот так, там такая тётка живёт, а вот там мы были. Она думала, что я всё запомню. Она рассказывает и плачет – воспоминания одолевали. А я был домашний, хоть семья была большая, я был домоседом. Мать всегда ночами шила. Мало что можно было купить, не было средств, а так, из материи перешивали, то рубашки, то шаровары, и штанов-то не было: резинка тут, резинка там, и всё. Если карман сверху – это праздничное. Наизнанку выворачивали и в ней гулять ходили. Чтобы не видно было грязи. И вот, она что-нибудь шьёт и рассказывает. Или даёт мне: вот на, вот это наметай, вот это подержи, и вот от этого она привила мне любовь к шитью. Я в детстве всю себе одежду перешивал, на свой вкус. Из шаровар уже брюки делал, стрелки нашивал, чтобы не гладить, рубашки отрезал, или переделал в жилетки. Модник был... А швейная машинка была ручная. Я всё не мог синхронно, чтобы и руки работали, и ноги работали. Или нога работает, или руки работают, а про ногу забываешь. Понятно, для ребёнка это ещё сложно... А ручная как-то удобно. Вставляешь и шьёшь. И я всё время удивлялся такому мастерству. А мама всё это время успевала отвлекаться, разговаривать, и вот и эти  воспоминания».

В детстве отец Георгий ездил с отцом в Румынию, в Сарикёй, и картина села из рассказов матери была такая живая, что ему казалось, что он уже был там раньше: «Настолько, видимо, эмоционально мать всё это передавала, а может быть с повторами, что когда я приехал в Сарикёй, мне казалось, что я уже здесь был. Вот её картинками запечатлелись образы. Мне казалось, что я и туда поверну, буду знать, и туда поверну, буду знать... Она очень тосковала по родному селу. А так получилось, - это было в 61 году – ещё тогда был плотный коммунизм, и с религией было очень непросто, а вот батюшку отпустили. И он мог взять с собой только меня. То ли мать не имела возможности поехать, может потому что детей много было, бросить было нельзя, я не помню. И мы были, по-моему, около 3 месяцев там, в Сарикёе, всё лето. Мать еле дождалась нас, и причём, как  дождалась: телеграмму выслали, кто-то какие-то новости узнал, то ли землетрясение было в Румынии, то ли убийство какое-то, то ли ещё что-то. Ну, значит, решили, что «наших убивают», мать встревожилась и по-моему, мы не добыли до конца срока. Но зато потом, когда приехали, всё время меня каждую минуту вытаскивала и просила: «Ну, расскажи!». «Мама, ну я тебе уже рассказывал!». «Сынок, ты не так рассказал. Вот ты расскажи, вот вы вот так пришли, и чё тебе тётка эта сказала?». «Мама, я уже не помню». «Нет, ты мне вот так говорил в прошлый раз». Но мы, дети, мало что в этом чувствовали, а теперь я понимаю, что это было. Это была родина. Я потом уже спекулировать начал. Она просит рассказать, а я: «Не хочу!». А она мне сунет какую-нибудь конфетку, вот только сиди и рассказывай. Я стал зарабатывать так сладости! Ну, конечно, за три месяца мы много чего видели. Может быть, мать рассчитывала на то, что детская память ёмкая, и ей, конечно, важны были детали. Ну что отец там расскажет – ну виделись, ну говорили, а ей детали нужны были. «А там деревушка была, вот такая была шелковица, вот мы туда лазили» – и я ту деревушку знаю, и мы конечно по тем шелковицам лазили – по всем завалинкам бегали…».

 

«Детство его матери, его детство»

 

Родное село матери стало для отца Георгия тоже родным, с теми же играми, с тем же озером, с рыбалкой, с теми же шалостями. Столько лет прошло, но он с увлечённостью рассказывает - сидишь и слушаешь его, и как будто всё происходит перед твоими глазами, потому что, это детство его матери, его детство, но в какой то мере и твоё собственное тоже: «Это здесь (в России) завалинок нет, а там завалинки вокруг хаты были приличной ширины. Мы бегали, игры там устраивали, девчата с куклами занимались, а мы своими играми, это были целые площадки над землёй. Невысоко, может быть сантиметров сорок, ну и с метр – ширина была. И хатки все аккуратно выбелены. Завалинки ничем не были заставлены. А калитка так вырезалась, чтобы завалинку не трогать. Можно было вокруг проходить. Дождь если не забивал, а шёл спокойно, то завалинка сухая. Нам ещё нравилось, что там сплошная растительность – мне казалось, что всё переплетено там деревьями, потому что можно было с одного дерева перелазить на другое, так они пересекались. И на Разин ходили, на рыбалку. Самодельные удочки, из такой толстой капроновой верёвочки делали. Там какое-то такое интересное приспособление: кусок проволоки – как весы, и с двух сторон – крючки. И вот так, метишь между камнями, и туда опустил, - бычки ловились. Положишь и ждёшь. А два крючка – два бычка, потому что их много было. Могли и два сразу пойматься. Я посмотрел, они до сих пор там удочки так делают. И когда я ловил, я вспомнил, мать рассказывала, они сами так же делали. Точно такие же удочки, ничего не изменилось. Может быть, с новыми материалами, что потом менялось. И Разин я тоже видел её глазами. Он меня как трогал. Ну, вода, озеро, ну, там камни, валуны такие большие… А вот, того восторга не было бы, если бы она заранее не нарисовала. У меня, наверное, такая восприимчивая память была. Потому что потом, когда я учился уже в средней школе, - у нас была восьмилетка, девятый и десятый класс я жил в городе, на квартире у одной бабушки. Она была в своё время бухгалтером и ездила в Ленинград в молодости. И она всегда говорила: «Юрик, как вырастишь, обязательно в Ленинград поезжай, обязательно!». И всё, и пошло… И вот она весь Ленинград рассказывает, и по несколько раз. Она любила две вещи: про Ленинград рассказывать, и Чехова. А Чехова она так рассказывала, «Лошадиную комедию». Начинает рассказывать, и смеётся. Высмеялась, и потом начинает дальше. А мы ждём, когда закончится. Потом мне действительно попалась книга, альбом Чехова, и я думаю «найду-ка я этот рассказ». Тётя Маня смеялась. Нашёл, и я его только открыл, у меня уже смех. Так вот, я потом служил в Кронштадте и мне назначили поощрение на выбор, и я выбрал остаться в Ленинграде. Десять дней. Можно было поехать на родину, или фотография у знамени части и повышение звания. Я сказал, я ни туда, ни туда, разрешите мне вот 10 дней в Ленинграде быть. А зачем? Я говорю: я учусь на худграфе и для меня важно посмотреть музеи, оригиналы, картины, скульптуры –  когда я ещё такую возможность буду иметь? Ну ладно, они так сделали, и я ходил по Ленинграду и я тоже всё там видел, как будто уже там был. Настолько они эмоционально, женщины – мать, и тётя Маня, настолько они эмоционально это передавали, потому что они сами это прожили. Сами восхищались этим. Они не рисовали картинки, они просто передавали чувственное восприятие, эмоциональное восприятие, не сухой пересказ, что где находится. Так что, Румыния мне ещё близка не только из-за того, что родители там родились, а потому что это очень яркие впечатления детства».

 

Яркие воспоминания, полные тепла и любви

 

Отец Георгий вспоминает и так же эмоционально передаёт слушателю чувственное восприятие времени, проведённого в детстве в Сарикёе, яркие воспоминания, полные тепла и любви. Я слышала про мельницы, которые когда-то были в большом количестве в Сарикёе. Отец Георгий эти мельницы не только видел и помнит, для него в детстве они были особым местом для игр: «Это не праздное хождение по мельницам было. Это делалось по праздникам, по воскресеньям, после службы. Пообедали, и потом идём. Мы долго не затягивались с обедом. Тратить время, которое можно потратить на другие подвиги? Мы собирались, как сговаривались, со всех сторон, молодёжь, собирались хлопцы, девчата. Мы считали их взрослыми – но мы не говорили взрослые, говорили «большие пацаны». Большие пацаны – это те, кто был старше нас на два-три года. Ну, наверное, где-то 12-14 лет, хотя были и такие парубки, женихи и невесты. Правда, они не так уже бегали друг за другом, сидели там, хороводы водили. И мне вспоминается, что эти мельницы стояли прямо на каких-то холмах, такие, возвышенные. И туда заходишь, и уже ветер ощущается. Я помню, одна мельница – но я не думаю, что она молола, - потому что нас не пустили бы туда, чтобы мы бегали, но лопасти у неё вращались. Были и другие, но с поломанными. Если не хватает лопасти, она туда-сюда качается. Я поразился тому, что они из досок, ничего пластмассового, ни металлического, и вблизи смотришь – толстая доска – обыкновенная доска. Гвоздями забитые, местами гвозди посыпались, доски погнулись, и я всё удивлялся, как же они ворочаются? Вот такую толстую доску двигает ветер. И ворочаются они и скрипят, вот такой своеобразный скрип – там же всё на деревянных втулках, на деревянных соединениях, шестерни деревянные. Но нас инженерные элементы не волновали, мы пытались забраться, кто выше, кто дальше. Я не думал, что эти мельницы уже отходят. Это уже было как приложение, как деталь к селу. Тем более, что мать рассказывала, что они тоже так играли, они все выходили на курганы. Молодёжь – и девки, и хлопцы. Так что, мы, получается, как бы повторяли их жизнь. Но это было… 1961 год – сколько лет прошло! Эти мельницы может быть, ещё просуществовали, с десяток лет… Они  могли просто развалиться. Наверное, уже было электричество, были другие технологии, ветряные мельницы не такие производительные, поэтому ими уже не пользовались, как производственными объектами».

Посмотришь на отца Георгия, умного, мудрого и всеми уважаемого старообрядческого священника, и не верится, что почти 60 лет назад, озорным мальчишкой он бегал по Сарикёю и шалил на каждом шагу.

Только весёлый огонёк в живых глазах «выдаёт» шального «хлопчика», который на самом деле никуда не делся, а только спрятался под облик серьёзного батюшки: «Колхозы уже были, потому что я помню, что в колхозе работал трактористом мой дядя, моего батюшки младший брат, Ивли. У них как-то огороды выходят лицом к шушаве, и если по огородам пройти, мы попадали на какую-то тракторную бригаду. Я очень любил, когда дядя меня с собой брал. Хотя он старался убегать пораньше, потому что это целый день в поле, целый день на солнце. Они понимали, я же ребёнок, но я бдительно следил, когда он уходит. Или убегал, просто. Никому не скажу, и к нему, туда. Телефонов не было, и он тогда кому-нибудь передавал: «Пойдите, скажите, чтобы хлопчика не шукали. Хлопчик у меня». И я помню одну шкоду. У него на тракторе, видимо, не было стартёра, вот так дёргали ручкой. Перед обедом он ставил трактор на холм, под наклоном. И на скорости. Чтоб потом сцепление отпустить, он закатится и заводится. Ну, вот, также он и в очередной раз поставил. Всё, пойдём обедать! А там кормили, как в колхозе раньше кормили – общая столовая  была. Столы стояли, лавки. Колхозные повара были. И он пошёл. Я уже не помню, но я наверное видел, как он заводил трактор, и я нажал это сцепление. Выжать-то выжал, а что дальше, не сообразил. И от страху бросил. А когда бросил, значит, он заработал. Он же скатился, ведь стоял на скорости. Завёлся и поехал. Трактор. Я уцепился за руль, и, всё, мне-то вроде и не так страшно, я же вижу, куда он едет, в чистое поле едет, там ни ям, ничего нету. А дядя, когда увидел, что трактор поехал, и я за рулём… У него кабины не было. Это советские были, открытые, колёсные тракторы, типа Беларус. И дядя стал меня догонять. А я, то ли от страха, стал дорогу искать. Мы же там какую-то работу выполняли, и чтобы не оставить вмятины, я стал, естественно, выруливать на дорогу. И вот, дядя за мной по полю бегает, а потом догадался, что проще мне сказать, что нужно сделать. Что-то там я послушался, сделал, и он заглох. Помню, что он меня даже не ругал, только огорчался, как мы теперь его заведём в поле. Нужно было брать ещё какой-то трактор, чтобы тот потянул. Не знаю, говорил ли он об этом отцу или не говорил, но я это помню. У меня даже ещё есть фотография, где я с дядей с этим трактором, за рулём. Для нас такие эпизоды были норма, за день сколько таких эпизодов бывало!». 

 

 

Автор: Александра ФЕНОГЕН,

«Зори», № 4/2018

 

 
  „Cântecele care ne unesc”activitatiMila 23, satul de pe apă  

top
© 2018 Comunitatea Rusilor Lipoveni din Romania
Adresa: Strada Dr. Ratiu Nr. 10 Sector 1 Bucuresti Tel: 021.312.09.94 E-mail: office@crlr.ro